Но все эти картины он наблюдал как бы через окно или через дверь, казалось, манившие его покинуть суетный мир и отправиться в путешествие по этим волшебным просторам; искушение в нем росло и росло, он весь дрожал от желания повиноваться, отбросить все, чем он жил до сих пор, и попробовать стать кем-то другим, еще неизвестным ему самому — но вместо этого, сделав над собой усилие, он погасил лампу и вновь увидел уставленные книгами стены кабинета дедушки Уиппла.
И весь остаток ночи, при свечах, отказавшись от запланированных им на сегодня рутинных занятий, он писал рассказ за рассказом, перенося на бумагу картины и явления, увиденные им в свете лампы Аль-Хазреда.
Всю эту ночь он писал и, измученный, проспал весь следующий день.
А всю следующую ночь он опять писал, однако, нашел время ответить своим корреспондентам, подробно обрисовав им свои «сны», не зная, были ли видения, прошедшие перед его глазами, реальностью или игрой воображения. Как он вскоре заметил, его собственный духовный мир причудливо переплетался с мирами, являвшимися ему в свете лампы, и образы, еще с детских лет нашедшие приют в потаенных уголках его сердца, возрождаясь, проникали в неведомые доселе глубины Вселенной.
Много ночей с тех пор Филлипс не зажигал лампу.
Ночи превращались в месяцы, месяцы — в годы.
Он постарел, его произведения проникли в печать, и мифы о Ктулху, о Хастуре Несравненном, о Йог-Сототе и Шуб-Ниггурате, о Черном Козле из Лесов Тысячи Младых, о Гипнозе, Боге сна, о Великой